– Никас, в банке есть специалисты, работа которых приносит банку большие деньги. Они работают с бездушной материей — с деньгами, но решения принимают, опираясь на интуицию, чутье рынка. По сути, это авторские, творческие решения. Кадровики отмечают, что такие специалисты очень капризны, требовательны. Но за растрату своей творческой энергии они не умеют потребовать ничего, кроме еще бОльших денег. В связи с этим интересно исследовать психологию настоящего художника, чтобы эти банковские специалисты могли прочитать и как-то сопоставить: а похоже ли их авторское отношение к проектам на отношение художника к своему детищу. Чем вознаграждается художник, окупаются ли душевные затраты деньгами… Вот, что вы чувствуете, расставаясь со своей картиной?

– Конечно, расставаться с картиной жалко. Но тебя радует другое — прежде всего то, что ее все-таки хотят приобрести. Ты ставишь какую-то цену и видишь, что твое творчество действительно нужно, раз человек готов платить деньги. Но больше всего радует, что на полученные деньги я могу помочь детскому дому или двум школам, которые я курирую. Могу достроить храм, который я уже возвел, а теперь там надо расширять подворье, пристроить приходскую школу, больше помочь своим родственникам, детям и друзьям. Вот самое главное, что я получаю взамен, когда отдаю картину. Вот чего я жду в качестве вознаграждения за свой труд. Конечно, чувство к картине остается. Если картина попала в хорошие руки, мне приятно, что она будет дарить наслаждение хорошему человеку, он будет радоваться, показывая ее друзьям. Если картина находится в плохих руках, то я переживаю и даже забрал бы, но так как человек заплатил, не могу этого сделать. Тогда думаю, что, вот разбогатею и выкуплю ее. Ведь картины — это твои дети. Ты их пишешь, переживаешь, рождаешь образ, создаешь идею, мучаешься, не спишь ночами. Часто рождение картины – это сложнее даже, чем роды у женщины. Женщина получает этот дар от природы, так положено. Она, конечно, тоже мучается, ее зачастую тошнит, ей бывает тяжело, больно. Но она не хочет сопутствующих страданий, ей хотелось бы облегчить их, перенести все без боли и мучений. Ее толкает на это природа, инстинкт. А художник не имеет права отказываться от страданий или как-то облегчать их. Потому что само страдание благотворно для творчества – в муках часто рождается Великое. Что касается материальной оценки, то у меня правило: обычно я не дарю своих работ. А если делаю это – только для тех, кто доказал свою преданность и любовь к моему творчеству. Цена за картину – это как знак ее ценности для тех, кто ее приобретает. Значит, им это действительно нужно. Даже когда покупают музеи. Им дается бюджет, они могут взять Васнецова, Сурикова или Никаса… Вот недавно Эрмитаж купил три мои работы, покупают и другие государственные музеи в разных городах. Мне приятно, что они сделали такой выбор и приняли решение, связанное с затратами на покупку именно моих картин. Потом я большую часть этих денег потрачу на благотворительность в этом же городе, но это уже будет моя воля – распорядиться полученной оценкой своей работы.

– В искусстве, в отличие от бизнеса, есть традиция, согласно которой каждое произведение связано с именем автора. Иногда это ведь важнее, чем материальное вознаграждение. А если бы не было традиции ставить подпись, вы работали бы в искусстве?

– Я бы все равно работал. Мне доводилось участвовать и в таких благотворительных аукционах, где любой художник мог выставить свою картину, но организаторы специально скрывали авторство работ до момента покупки. То есть человек, приобретающий картину, скажем, за три рубля, вдруг видит сзади надпись «Никас Сафронов». Он вдвойне радуется, что купил понравившуюся картину, а она оказалась кисти известного автора. Было приятно, что мои картины и без подписи уходили достаточно быстро.

– Ну а если представить, что произведения искусства принципиально лишены авторства и не имеют подписи?

– Кстати, для меня самое тяжелое – это подпись на картине. Обычно картина так долго пишется, постоянно дорабатывается, и когда она уже апробируется временем, очень многим нравится, и вот ее хотят купить и просят только подписать.

– Это означает точку в работе?

– Ну да, точку. Но уже проходит какое-то время после ее написания, я не хочу этих пройденных переживаний, я все отдал этой картине, а клиент, купивший ее, говорит: «Никас, подпишите». Я ее, конечно, подписываю, но без восторга, так как снова нужно вернуться к тем переживаниям, найти на палитре те же краски. Так что я не мучаюсь авторством. Вдохновением заряжено само творчество, а не подпись. Подпись на картинах ставишь не потому, что она важна для тебя, а потому, что это необходимо людям – получить подпись от Дали или от Никаса. Они правы, так как платят за это деньги.

– Это сейчас вы можете позволить себе не думать об авторской подписи. А вспомните себя молодым художником. Вам же важно было, что это ваше детище, что оно живет уже отдельно от вас, но у него есть ваша подпись, как у вашего ребенка есть отчество от вашего имени.

– Не могу сказать, что я тяготел раньше авторством. Как я уже говорил, я ставил подпись потому, что так положено. И это иногда дает право узнать свою картину даже спустя годы. Как-то давным-давно, в советские времена, где-то в начале 80-х годов, я продал одному цеховику свою картину всего за 43 рубля. Работа казалась мне удачной, хотел рублей двести-сто, но он уторговал за сорок три. Прошло лет пятнадцать, я был в Австралии и меня пригласили к одному коллекционеру. И у него я узнал эту картину по своей подписи — тогда еще я подписывался по-русски «Н. Сафронов». Я спросил, за сколько он ее приобрел. Он не знал, что я ее автор, и признался, что вообще-то не называет цен, но мне, как художнику, скажет. Он был доволен, что купил ее всего за 15 тысяч долларов. Конечно, в каком-то смысле подпись очень важна. Как-то Пикассо, сидя в кафе, нарисовал на салфетке девушку и подарил ей этот рисунок. Но она попросила: «Маэстро, подпишите». Он сказал: «Не могу – это стоит денег». Вот сейчас я пишу портрет по фотографии, что делаю крайне редко. Но это портрет мальчика, которого уже нет в живых. Когда мне заказывали эту картину, я спросил: «Зачем же вы заказываете мне? Ну, закажите любому художнику или даже студенту, будет проще и другие расходы». Мне ответили: «Нет, Никас, с вашей подписью этот портрет останется в истории. Мы знаем, что портрет сына навсегда станет достоянием наших потомков, да и просто людей. Они будут знать, что образ этого мальчика запечатлен Никасом Сафроновым». Вот чем для них важна подпись художника.

– Плата за картину – это зарплата, премия или гонорар? Это ведь разные типы финансовой оценки труда. Премия – это за хорошую работу, гонорар – за то, что творишь, зарплата – просто за то, что отдаешь свое время.

– Я думаю, все – и то, и другое, и третье. Ты работаешь и получаешь за труд. Этот труд сам по себе тоже имеет ценность. И лукавят те художники или так называемые, писатели, которые говорят, что им безразлична оценка, они работают для себя, хоть бы и «в стол». Это все чушь и глупости. Мы пишем для чего-то. И прежде всего для людей. Когда творчество находит отклик, я знаю, что я все-таки на правильном пути, раз мои работы нравятся настолько, что люди готовы часть своего труда в виде денег отдавать за мои картины. И я получаю компенсацию в виде удовольствия от того, что с этими деньгами у меня появляется возможность кому-то помочь.

– Что для вас важнее: признание современников, которые сразу могу оценить, вернуть эту энергию, зарядить на новое творчество… Или признание потомков? Что больше вдохновляет?

– Современники – это тоже важно, так как ты живешь в социуме, который на тебя влияет психологиче- ски, как вы говорите, заряжает энергией, но, вы знаете, по большому счету думаешь об истории. Я больше работаю для истории. Но немалое влияние на художника оказывают, конечно, и сегодняшние переживания. Например, почему завистники строят козни? Почему городские власти не дают галерею?… Вот я хочу картины подарить городу, а галерею при этом не могу получить. А самому пока не хватает денег, чтобы построить достойную галерею, куда многие люди могли бы приходить посмотреть мои работы... Все эти переживания тоже есть, и они идут из сегодняшнего дня. Многие говорят: не слушай глупости, история их сомнет и не заметит, останется главное – искусство. Но ты переживаешь, к сожалению, за всю сиюминутную негативность. Например, Валя Гафт, когда какая-то средняя журналистка опубликовала про него какую-то глупость, так разозлился, что написал на нее аж три или четыре эпиграммы. Хотя есть масса достойных людей для его остроумия. А он потратил свой талант на нее. Увы, нам приходится жить и сегодняшним днем. Но работать в искусстве все-таки надо для вечности.

– Скажите, когда происходит возврат энергии? В шоу-бизнесе легче: у них зал, они туда, а им оттуда, причем сразу. А вы долго и кропотливо работаете, в картину, как в конденсатор, вкладываете энергию. Когда она возвращается, в какой момент?

– Ну, вот у меня была выставка в Витебске, и пришло 35 тысяч человек только по билетам. И мне это было приятно. Когда я шел по городу, я понимал, что многие досаждающие пешеходы, в общем-то, мало понимают, у кого берут автограф, просто какой-то известный персонаж из телевизора… Но я с удовольствием давал и автографы, и интервью для местных газет, радио и телевидения. А в последние дни я подходил к монашкам, которые на улицах Витебска продавали какие-то монастырские сувениры, и у них на столах была копилочка для сбора пожертвований. Я встал рядом, и всякому, кто просил у меня автограф, говорил: «С удовольствием! Но сначала – деньги в копилочку». Одна монашка воскликнула: «Ой, Никас Степанович, такое счастье! Мы тут за две недели столько не собрали, сколько нам с вами за 20 минут набросали – аж полный ящик!» И я переходил к другой такой же монашке и там опять раздавал автографы за пожертвования. Мне было приятно, что мой автограф, мое имя отрабатывает и идет на пользу тем же людям. Я думаю, что вот в такие моменты и происходит отдача.

– Слава – это форма возврата творческой энергии?

– Конечно, когда нет этой компенсации, у тебя по-другому работают руки, по-другому работает мозг. Достойное, заслуженное признание для художника очень важно, оно дает понять, что ты на верном пути. И тогда ты страдаешь, переживаешь, колеблешься, сомневаешься, но продолжаешь работу. Вот ты молод, энергичен, но какая-то часть, в том числе и влиятельных людей, не признает тебя в том направлении, которое избрал, тебе предлагают, как им кажется, более удобные варианты… Тебе говорят: вот ты талантливый художник, но брось это, и мы разрешим тебе писать товарищей даже из ЦК. Но ты говоришь: нет-нет, не хочу. И вот вдруг организуется какая-то эротическая выставка в Японии. Тебе это интересно: ты пишешь обнаженную натуру, женщин-кошек, и все такое, ты выставляешься, хотя не считаешь себя эротическим художником. А потом отказываешься, переходишь в другой стиль – в сюрреализм… Для всего этого нужна внутренняя уверенность в том, что ты двигаешься правильно, и должна быть уверенность, что признание придет. А потом приходят первые проблески этого признания. Я в 80-х годах работал в сюрреализме в Италии, и там это хорошо принималось. Потом началось потепление в России, и я стал работать здесь. Потом были дефолты – в общем, живем как на вулкане. Но портреты всегда были нужны людям. Я изучил многие техники известных современных мастеров, нашел их недостатки и не повторяю их ошибок, поэтому у меня огромное количество заказов, и не только в России. Вот недавно я ездил в Оман, рисовал султана. Как-то в Париже он увидел мои работы, влюбился в них и пригласил к себе поработать. А президент Бразилии увидел мои работы у эквадорского президента, ему страшно понравилось и он заказал свой портрет. Если работаешь в нужном направлении, то признание найдет тебя и подтвердит, что твой творческий поиск был правильным. Вообще, у вас интересные такие вопросы, даже странно, что это от «Банковского обозрения». Вам надо в искусствоведение…

– Просто в каждой отрасли, в том числе в такой технологичной, как банки, работают же люди. И у них весь этот комплекс проблем и переживаний, которые они не всегда могут уловить.

– Так давайте дадим им совет, как все-таки сохранять верные ориентиры и оставаться человеком. У меня много есть знакомых, клиентов, которые на вопрос, чем они занимаются, говорят: «Делаем деньги из денег». При этом они мало что приобретают для себя по-настоящему. Один мой приятель, режиссер-документалист, жаловался, что у него есть друг или приятель, богатый человек, который в казино тратит по 50 тысяч долларов за вечер. А на просьбу режиссера помочь и дать небольшую сумму на документальный фильм тот отвечает: «Мне это неинтересно». Ну, ты ж такие деньги тратишь! Что ты получаешь? Ну, обслуживают тебя, подносят сигары, отвозят домой под утро на хороших машинах... Неужели это все, что нужно? Такие люди живут ради того, чтобы получить пятиминутное удовольствие. Это такая современная тенденция. Конечно, есть в этом что-то из бесприютного, беспризорного прошлого. Помните, как у Джека Лондона: человек долго голодал, потом попал на корабль, наедался, но при этом все равно прятал сухари под подушку. Это та самая история. Много-много денег, причем люди сами не знают для чего. Просто, наверное, прячут под подушку эти деньги. Они залезли наконец в свою башню из слоновой кости и вообще не хотят знать, что творится за ее стенами. Я уверен – надо делиться, нужно помогать людям, которым не повезло, которые не оказались рядом с трубой или занялись «не той» наукой, или стали просто художниками. Нужно помогать хотя бы малыми силами. Сознательно или бессознательно мы все равно помним о Божьих заповедях и невольно стремимся им следовать. Как-то в детстве я прочитал: три копейки заработал – одну отдай на благотворительность. Я отдаю две. И всегда молюсь за здоровье своих близких, и еще молюсь, чтобы Господь дал мне силы помогать людям. У меня в роду двенадцать поколений священников, а по матери – лекари и медики. Поэтому мне сам Бог велел это делать, и это моя судьба – значительную часть того, что зарабатываю на живописи, отдавать другим. Ты можешь не верить ни во что, но позже за твои дела все равно тебе воздастся. Я неоднократно убеждался в этом. Когда делишься, все вернется сторицей и не в виде материальных благ, они тут ни при чем. Но я уверен, что когда ты будешь умирать, ты будешь улыбаться. И это не будет улыбка идиота, а будет чувство радости и спокойствия, что жил не зря. В последний час ты не будешь суетиться, как бы урвать еще минутку, а будешь спокоен и счастлив, что делал благородные дела и можешь уйти достойно, и я уверен – в рай, какой бы веры ты ни был.

Редакция благодарит Никаса Сафронова
за предоставленную для обложки журнала картину
«Продолжение сказки Свифта», 2005 год

читайте также:

Зарплата и пустота. Как мотивировать талантливых специалистов, которые сами не знают, чего хотят?