Высший судебный орган конституционного контроля оказался, видимо, в непростой ситуации. Объект спорной сделки — стейблкоины, — несмотря на его легальное происхождение, тяжело соотнести с конкретным объектом гражданских прав. Отсюда и несколько его названий в постановлении, в их числе и «объекты», и «токены», и «выраженные в цифровой форме ценности, также именуемые стейблкоины», и «иной цифровой актив». В законе действительно нет соответствующего понятийного аппарата, позволяющего позиционировать стейблкоины в правовом контуре.

Сегодня в российском праве урегулированы только цифровые права (к ним относятся цифровые финансовые активы, утилитарные цифровые права, а также гибридные цифровые права) и цифровая валюта. Оборот этих объектов опирается на два специальных федеральных закона под одним номером 259. Удивительное совпадение?

В одном из этих федеральных законов, а именно в Законе «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте…» от 31 июля 2020 года (далее — Закон о ЦФА), закреплено и отдельное понятие «цифровая валюта». При этом в качестве квалифицирующего признака цифровой валюты обозначено отсутствие лица, обязанного перед каждым обладателем таких электронных данных. Этот признак не характерен для стейблкоинов. Стейблкоины же в российском праве сегодня никак не определены.

В то же время в Аналитическом докладе Банка России «Стейблкоины: опыт использования и регулирования» (2024) было отмечено, что «в целом в международной практике преобладает подход, который сводится к тому, что стейблкойны представляют собой класс цифровых (виртуальных) активов, отличительной чертой которых является привязка их стоимости к стоимости какого либо актива или корзины активов». Это дает возможность предположить, что стейблкоины и цифровые валюты в российском праве могут рассматриваться как отдельные объекты, и каждый из них является самостоятельным «цифровым выражением ценности».

Отсюда и специфика рассмотрения дела судебными инстанциями. Рассматривая спор, они принимали во внимание содержание заключенного договора «управления цифровой валютой». В то же время фактическим предметом этого договора, вероятнее всего, являлись сделки со стейблкоинами (USDT). Поэтому суды при рассмотрении спора, очевидно, руководствовались неприменимой к ситуации нормой Закона о ЦФА, предусматривающей отказ в судебной защите как фактическую меру ответственности за неисполнение обязанности по уведомлению именно о цифровой валюте.

Между тем Конституционный Суд в своем постановлении справедливо отметил, что квалификация эмитированных вне российской юрисдикции токенов, стейблкоинов и других «цифровых выражений ценности» в национальном праве «осуществляется на основании закона и не предопределяется позицией сторон по конкретному гражданскому спору».

Конституционный Суд Российской Федерации также обратил внимание на тот факт, что, «исходя из судебных постановлений по делу… не была предоставлена судебная защита в отношении… требований, связанных с обладанием именно цифровой валютой, а не иным цифровым активом» — стейблкоином.

Таким образом, упомянутое отсутствие нормативного правового регулирования создает правовую неопределенность, которая формирует значимые риски для участников гражданского оборота, в том числе риски, связанные с правоприменением.

Указывая на недостаточность регулирования и его незавершенность, определяющие содержание судебных актов, Конституционный Суд также обращает внимание на относительную новизну, техническую специфику и динамичное развитие феномена цифровой валюты, несомненно влияющие на законотворческий процесс.

Действительно, бурное развитие технологий предопределяет позднее включение механизмов регулирования, а множественность новых цифровых активов не позволяет оперативно квалифицировать их в правовой системе координат.

Но эти новые цифровые объекты уже вполне оборотоспособны, участвуют в сделках, пользуются спросом и даже, в некоторой степени, получили государственное признание.

Похожей позиции, судя по всему, придерживается и Банк России. Оставить нельзя регулировать — где поставить запятую?

Так, ЦБ в своем аналитическом докладе о токенизации активов реального мира прямо указывает на затруднения в связи с классификацией большого объема цифровых сущностей и отнесением их к существующим объектам гражданских прав: «Быстрое развитие и особенности технологии токенизации, которые потенциально позволяют использовать токены в различных видах экономической деятельности, затрудняют выработку единых регуляторных подходов и не всегда позволяют однозначно классифицировать токены различного вида в соответствии с классическими правовыми категориями» («Токенизация активов реального мира: экономическая природа и опыт регулирования». Аналитический доклад. Москва, 2024).

При этом в докладе ЦБ о стейблкоинах отмечается несколько путей развития регулирования этого инструмента — встраивание в существующую систему или выделение нового объекта (отдельное специальное регулирование): «Например, существует мнение о необходимости отдельного определения стейблкойнов как самостоятельной сущности и соответствующего регулирования, но пока с точки зрения международного опыта такая позиция не находит значительного распространения, а скорее превалирует позиция, близкая к распространенному в международной практике подходу, предполагающему использование имеющихся более общих правовых конструкций». и далее: «Учитывая, что в России уже активно развивается регулирование цифровых прав и цифровых валют, в ходе дискуссии обсуждаются также возможности применения положений этого более общего регулирования к таким конструкциям, как стейблкойны, если смотреть на них с точки зрения инвестирования» («Стейблкоины: опыт использования и регулирования». Аналитический доклад. Москва, 2024).

То есть в 2024 году, когда был опубликован доклад, ЦБ, судя по всему, склонялся к адаптации новых цифровых объектов к уже существующим регуляторным решениям.

И в этом контексте хочется большего понимания содержания инициативы Банка России, который 23 декабря прошлого года на своем сайте опубликовал информацию о концепции по регулированию криптовалют на российском рынке: «Согласно концепции, цифровые валюты и стейблкойны признаются валютными ценностями, их можно покупать и продавать, но ими нельзя расплачиваться внутри страны».

И это новый виток развития сюжета. Во-первых, возможно предположить, что использование в информации о подготовленной концепции термина «криптовалюты» предшествует введению этого термина в проекты соответствующих нормативных правовых актов. Во-вторых, поскольку в материале регулятора упомянуты как цифровые валюты, так и стейблкоины, не исключено, что и те, и другие объекты будут отнесены на верхнем уровне к классу криптовалют. Что в некоторой степени указывает на выбранный регуляторный подход к их классификации.

Опубликованная Банком России информация позволяет также предположить, что стейблкоины будут выделены в самостоятельную группу гражданско-правовых объектов со специальным правовым регулированием.

Это движение в сторону выделения в праве специальных цифровых объектов согласуются и с содержащимся в Постановлении Конституционного Суда мнением о том, что «справедливое регулирование интегрирует виртуальный имущественный актив, возникший в результате сложного взаимодействия трансграничных коммуникационных процессов в неподконтрольной государству информационной системе, в национальную правовую реальность».

Со своей стороны Конституционный Суд в тексте Постановления обращается к предложенной ФАТФ международной классификации цифровых объектов гражданских прав. в ее основе лежит понятие «виртуальные активы»: «Сказанное позволяет рассматривать цифровую валюту как разновидность виртуальных активов, определяемых в рекомендациях Группы разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег (ФАТФ) как цифровое выражение ценности, которое может цифровым образом обращаться или переводиться и может быть использовано для целей платежа и инвестиций».

Согласно опубликованной ЦБ информации, «концепция предусматривает подготовку законодательной базы до 1 июля 2026 года».

Итак, регулирование все-таки будет. Вероятно, оно сделает ситуацию с оборотом цифровых активов более предсказуемой.